• Родные мои…

    0
    scissors

    у окнаЖЕНЩИНА СИДЕЛА, отвернувшись к темному, слепому окну электрички, и плакала. Слезы скатывались с ее щек и падали на пушистую вязаную шапоч­ку девочки, спящей на ее коленях. В тусклом свете вагонных лампочек лицо жен­щины казалось изможденным и безвозра­стным. И было совершенно неподвижным. Наверное, она сама не замечала того, что плачет.

    И в этой ее отрешенности была такая боль, такая безысходность, что у Ни­колая Петровича тяжело заныло сердце. И странно — ему вдруг показалось, нет, он был совершенно уверен, что знает эту жен­щину, что на левой щеке под глазом у нее есть крохотная похожая на звездочку ро­динка.

    Женщина закрыла глаза, но слезы все катились из-под сомкнутых век. Николай Петрович уже смотрел на нее не отрыва­ясь и вдруг с ужасающей отчетливостью увидел другое лицо — самое родное, самое любимое. Тогда тоже была ночная элек­тричка, тоже пустой холодный вагон, в ко­тором они с Ниной возвращались с дачи. Возвращались потому, что позвонил врач, у которого Нина проходила обследование, и попросил срочно приехать. Она спокойно собралась, не говоря ни слова, перемыла посуду, оделась, и они вышли. Только проходя мимо пушистой елочки, которую Нина посадила сама, она провела ладонью по ее веткам. И от этого жеста у Николая Петро­вича тогда впервые в жизни заболело сердце. И впервые в жизни ему стало страшно. А потом в электричке она вот так же сидела, прислонившись головой к оконному стеклу, и плакала с закрытыми глаза­ми...

    Алла специально села в этот полутем­ный вагон, чтобы спрятать от людей лицо, чтобы снять с него наконец маску, которую она носила весь долгий-предолгий день, проведенный с Аленкой у тети. Тетя — добрая, одинокая женщина. Кроме Аллы и Аленки, у нее никого нет, и потому всю свою нерастраченную любовь она щедро изливает на них и то и дело начинает плакать от жалости к сироткам. Алла знает, что старушка искренне переживает за них с дочкой, но все равно сердится, что та не понимает самого простого: когда над тобой причитают, как над покойником, то и вправду остается только помереть. «Что же это Господь на муки тебя обрек, что же это он тебе радости-то в жизни не дал?» — вздыхает тетя Люба.

    Алла вспоминает тетины слова, и слезы сами по себе наворачиваются на глаза. Она видит себя со стороны — уставшую, неухоженную, плохо одетую. И никак не может поверить и смириться с тем, что сегодняшняя она — это вчерашняя весе­лая, переполненная радостным ощущением жизни девушка, под пальцами которой оживал рояль. И зал слушал завороженно его голос, а она слушала зал. И понимала, что сотни людей чувствуют то же, что чувствует она, что сотни сердец бьются, как одно большое сердце, и с изумленной радостью сознавала, что сердце это от­крыто ей.

    В КОНСЕРВАТОРИИ прочили ей боль­шое будущее. И сама она знала, что сможет многое, потому что музыка была ее жизнью. Была главным в ее жизни. И ей казалось, что так будет всегда. Долгие, но радостные для нее часы занятий. Концер­ты, на которых она никогда не волнова­лась, а, наоборот, ждала их с нетерпением. Домашние вечера, когда мама с папой си­дели в своих любимых креслах и она игра­ла им, и тихонько позвякивали подвески в люстре.

    Потом вдруг с ужасающей быстротой опустели кресла... Она помнит, как страш­но ей было возвращаться а пустой дом. Как невыносимо долги стали вечера. И вот однажды она не выдержала — опрометью бросилась на улицу, в месиво мокрой мар­товской метели. Упала, охнула от невыно­симой боли в руке, но продолжала еще долго бродить, а когда вконец обессилен­ная пришла домой, то с трудом стащила пальто — так страшно распухла рука. Уз­нав, кто она по профессии, врач, наклады­вавший гипс, сокрушенно покачал головой. Он знал свое дело — три пальца на правой руке стали словно чужими. Она ушла из консерватории, но расстаться с музыкой не было сил, она должна была хотя бы остаться с ней рядом. И Алла стала музы­кальным работником в детском саду.

    И ВОТ ОДНАЖДЫ в их саду появилась заезжая бригада строителей. Бригадир был молчалив и очень хорош собой. Алла не любила его, но казалось, что его силы хватит на двоих. Она вышла за него замуж и уехала в его город, взяв с собой только старое пианино и люстру.

    Сейчас в темном вагоне электрички она вспоминает, как быстро наступило прозре­ние, как быстро она поняла, что не было в нем никакой силы, но было лишь спокой­ствие полнейшего равнодушия ко всем и. ко всему. В том числе и к ней. Его мать и сестра не любили ее, она не их поля ягода. Ее деликатность вос­принималась ими как издевательство, вежливость — как чванливость. Зарпла­та музработника вызывала презрительный смех.

    Рождение Аленки не только не обрадо­вало семейство, но, наоборот, еще больше обозлило всех. И когда Алла собрала од­нажды вещи, никто не удержал ее, никто не спросил, куда она пойдет...

    И, словно это было только вчера, а не три года назад, Алла вновь увидела: дочка таращит спросонья глазки, женщинаулыбается и тянет ручки к папе, а он смотрит на нее пустым, тяжелым взглядом. Его мать и сестра сидят за столом и пьют чай. И, когда она пошла к двери, не оберну­лись.

    Алла плотно зажмуривает веки, чтобы сдержать слезы, чтобы не видеть, как смо­трит на нее этот сидящий напротив мужчи­на. Мужчина, которого она знает. Знает, потому что каждый день он приходит к красивой женщине туда, где Алла все эти три года работает...

    ЭЛЕКТРИЧКА ПОДОШЛА к конечной остановке. Женщина осторожно приподня­ла головку спящей девочки: «Проснись, маленькая, мы приехали». Николай Петрович поразился нежности и красоте ее голоса. «Позвольте, я помогу вам, у вас тяже­лые вещи».— сказал он, уже берясь за  тяжелый рюкзак. «Это картошка,— смутившись, пояснила женщина.— Тетя дала».

    Как-то само собой получилось, что дев­чушку они взяли с обеих сторон за руки и зашагали по платформе. «Я утром оста­вил здесь машину, так что могу подвезти. Скажите, куда вам?»,— Николай Петрович спросил это смущаясь, боясь, что может быть превратно понят, «На кладбище»,— тихо ответила она. «Простите»,— Николай Петрович от неожиданности остановился. «Дядя, мы там живем»,— девчушка подня­ла к нему еще сонную рожицу и вдруг затараторила: «Ой, мамочка, это ведь тот дяденька, который ходит к тете в белом платье. Ну, помнишь, мамочка, ну, пом­нишь, он еще всегда цветы приносит и кон­фетки, а ты их еще на ночь всегда домой приносишь, чтобы цветы не замерзли, а конфеты чтобы пьяницы не съели. Прав­да ведь, дядя, это вы?»

    — Ну, все, Аленка, помолчи, смотри луч­ше под ноги,— смутившись, ответила жен­щина, и на бледных ее щеках выступил легкий румянец.

    «Так вот почему мне знакомо ее лицо,— подумал Николай Петрович.— Я действи­тельно видел ее. Ну, конечно, вот и родин­ка под глазом. Только я никогда не заду­мывался над тем, почему эта молодая женщина работает именно там, на кладбище. Я видел ее действительно каждый день, она все время была занята работой: то подметала, то сгребала опавшую листву, то чистила дорожки от снега. И девочка, ну, конечно, она почти всегда была рядом с ней. Боже мой, они знают Ниночку, зна­ют, куда я прихожу... Так вот почему так долго стоят цветы у Ниночки и всегда так чисто на могилке, словно и не падает на нее листва, и не засыпает снег. Я-то ду­мал, что это Вера, что она все это делает. Даже поблагодарил ее, а она как-то стран­но промолчала, отвела глаза. А потом ска­зала: «Нина ведь тебе перед смертью гово­рила, что на меня ты можешь положиться». И мне неприятны были эти ее слова, потому что я понимал, что именно Вера хотела мне этим сказать. Но я не хочу это­го. И Ниночка не может на меня серди­ться».

    мужчина— Так это вы, все эти годы вы, Боже мой, но я ведь не знал.— Николай Петро­вич не мог говорить, у него перехватило горло. Он поднял на руки девчушку и осы­пал поцелуями ее щечки.— Родные мои, родненькие,— быстро-быстро заговорил он.— Спасибо вам, Господи, ну как же это я не понял, не заметил, ах, какой же я глу­пец, непростительный глупец...

    — Не надо, пожалуйста, не надо, зачем вы так, успокойтесь.— Алла испуганно трясла его за руку.— Не надо, люди на нас смотрят.

    Потом в машине Николай Петрович все-таки осмелился и спросил, почему она там работает,

    — Ушла от мужа, жить негде, а здесь предоставили целый дворец,— просто ответила Алла.— Поначалу, конечно, было очень страшно. Я кладбищ вообще боюсь. Но делать-то нечего, деваться некуда, вот и привыкла.

    — Так, значит, вы живете в этой избуш­ке справа от входа? Мне почему-то часто казалось, что я слышу доносящиеся оттуда звуки рояля...

    — И совсем не рояля, а пианино,— уснувшая было Аленка снова открыла глазки.— У нас пианино, дядя, мама играет, и я уже тоже умею, правда, ма­мочка?

    — Правда, правда, спи, Аленка.— Алла прижала дочку к себе; и та быстренько засопела носиком.

    КОГДА ПРИЕХАЛИ, Николай Петрович внес девчушку на руках в домик и бережно уложил на кровать. В доме было холодно, и он взялся растопить печку. Потом они все вместе пили чай, но после чая вдруг захотелось есть, и стали жарить тетину картошку.

    — А между прочим, сегодня ведь Рож­дество,— задумчиво сказала Алла.

    — Я знаю, и я рад, что встретил его с вами. И, знаете, за последние три года это мой первый праздник. Я не думал, что когда-нибудь в моей жизни еще будут праздники. А теперь...

    Он замолчал, а потом, собравшись с ду­хом, тихо спросил:

    — Можно я завтра приду?

    — Но вы же бываете здесь каждый день.

    — Я там бываю каждый день, и так будет всегда, но можно мне приехать к вам?

    Ему показалось, что она молчала беско­нечно долго, прежде чем ответить. И в эти минуты или секунды ее молчания он абсо­лютно четко осознал, что от того, что ска­жет эта только что чудом обретенная и уже бесконечно дорогая ему женщина, зависит вся его жизнь: наполнится ли она вновь светом или суждено ей пройти в по­лумраке.

    — Можно,— тихо сказала Алла.

    ... НОВЫЙ ГОД они встречали вместе. Аленка сама нарядила маленькую елочку, и они отнесли ее Ниночке. Красивая жен­щина в белом платье смотрела на них с улыбкой. Ушедшие всегда так добры к тем, кто остался.

    ПОНРАВИЛАСЬ СТАТЬЯ? СДЕЛАЙТЕ ДОБРОЕ ДЕЛО, ПОДЕЛИТЕСЬ СО СВОИМИ ДРУЗЬЯМИ В СОЦИАЛЬНЫХ СЕТЯХ
    ДРУЗЬЯ, ПРИГЛАШАЮ ВАС ДРУЖИТЬ:

Ответить

12892645